?

Log in

No account? Create an account
сад марги бугаевой [entries|archive|friends|userinfo]
margabugaeva

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

(no subject) [Nov. 9th, 2005|12:51 pm]
margabugaeva
Link

Люблю. [Nov. 9th, 2005|12:51 pm]
margabugaeva
Бывает всё на свете хорошо... Ночь, зимняя, родной московский снег, растоптанные фиалки. Опустошенный вьюгой метрополитен, словно позаимствованные из авиации диспетчеры, пять минут до закрытия. И просто уезжаешь один, по эс... калатору вверх, выхваченным наскоро моментом из показанного позавчера кинематографа: волшебная электрическая лестница в небо средь повседневной черноты. Один, или двое. На эк... экс... на экска... латоре... Слово дурацкое. Но вообще-то красиво: ночь, поднимается абсолютно пустой эк... скалатор... и на нем двое. Только двое.
Или даже утро... Восемь часов утра. Лето. Прохладно и дождь, молекулами осевший на пепельных, с золотистым отливом волосах. Сознание молочной пенкой, лёгкой накипью по стенкам, взоблтанное, перемешанное, налипшее, воспалённое. Пазухи, прокуренные насквозь, измученные какими-то животными заигрываниями: чёткий круг — шесть чувств, замкнутые на один рефлекс. И невпопад: тактильная тоска по окольцованности. Со странной привычкой кому-то поклоняться. Маленькими, холодными пальчиками цепляться за независимость — приспущенный рассветный флаг, — и с оглушительным треском падать в бездну. Заходить в людный вагон под лёгкий толчок сзади, с жарким нимбом отпечатка губ на отражающем свет затылке. Вот и всё. Вот и начало.
И ведь сложнее, чем когда одна. Сложнее, чем театрально реветь, попутно отражаясь, мимолётом отмечая некоторое изящество припухших глаз, свалявшихся ресниц, воспалённых желёз. Сложнее, чем карманной Валечкой распугивать картонных чаек, декламировать с заснеженнего балкона прирученные рифмы, обнажённой, несчастной. Сложнее, чем когда ты есть, а тебя никому не надо. Потому что надо, а быть нужной — это тоже надо. Уметь.
Сейчас уже, конечно, я вся в нежности. Снова с чаем, без чаек, без чаяний. И слова все взаймы... В чём дело сразу не поймёшь, но тёплой волной окатывает, и где-то в районе нёба — неба? — щемит, возвращает в ту секунду, когда из грозной тени солнца чьей-то поэзии вышел, с Бродским под руку. А я комкала в руках стекло, и, украдкой налево, с робкой улыбкой и английским на выдохе, за ручку, в свою очередь, но с Господом. Смотрели в упор друг на друга, замедленные, сквозь уличную суету, поставленную на паузу, сквозь прохожих, застывших с полусвёрнутыми, увядшими зонтами. И хорошо, всецело осталась секунда эта, хоть и загадкой для прочих, неразгаданной, не очень-то нужной, но — на век растянутой, повисшей в воздухе, плотном от сырости. Dolcedolente, в миг ставшим dolceamore. Которую никто не заметил, лишь только закрыли зонты. Закрыли зонты, и побежали по своим делам, более срочным, чем моё в словах заблудившееся счастье. Чем я, прыснувшая в ладошку, не нашедшая себе снега, чтобы перемешать со слезами. Поднимающаяся по экc... эскалатору, пустому и навечно утерянному, не одна, вдвоём. Без зонтов, но озябшими, немного промокшими.
Ведь просто летний дождь прошёл. Нормальный летний дождь.
Link

Иммигрантское, чтоли. [Oct. 9th, 2005|11:34 pm]
margabugaeva
Оно во мне глубоко, средоточие: переносица, уголки глаз. Ярыми брызгами вылетает под утро, набегавшись вдоволь моими босыми, моими испачканными о несовершенство плиток ножками. Гимнаст тигровой расцветки, чертежи школьного известняка, аккорды бессоницы под звон маятника, раскачеваемого детской рукой, - всё давно кануло в лету. Крошечный грызун вместо крошечного грызуна, надломанный старческий голос за редкий полтинник, иногда покажут по телевизору: новости или бездарная рыбаковщина.
Вместо меня чей-то внук Филимонов. Наверное, у него те же театральные шторы пыли, та же приятная грубость дивана, те же овечки a la musee Russe, абажур зрелого томата.
Ах, Арбат, мой... 51, 2, 102, вечнолюбимая логика чисел. Я все ещё прихожу и мысленно, слезами даже, устремляюсь на предпоследний, седьмой этаж, по подгнившим перегородкам, через щели, заклеенные стеклом и пластилином, через выцветшие лоскуты старых газет, через моющиеся обои, на которых сукровицей проступал аппетитный клей. Приникаю губами к неровным паркетинам, изливаю кровь своих трещинок в их щели, спасаюсь от мороза в тепле векового... Он, гигант, окутывает меня эхом голосов, запахов, отзвуком автоматной очереди октября, ослепляет белизной лепнин, строгой четностью оркестра. Сероватая тень Жигардловича скользит сквозь дверные решётки лифта, торжествуя: он силён, дом силён... Он громада на фоне пушкинской чепухи, он не отпускает никого за так... Блок умер через три месяца, у меня набежало восемь лет, сердце рвётся в такт влюблённости. Но если вверх, то всё так же судорожно вертится небо. Небо меняло меня, но осталось собой, оно монументально. И мой дом...

Точно, религия.
Link

Dolce (dolente) amore. [Aug. 26th, 2005|03:43 am]
margabugaeva
Он просто смотрит на меня.
Просто на меня, а, может быть, глубже — в душу.
Его глаза — моя душа.
Я отражаюсь в них, даже если не рядом.
Я отражаюсь в них мириадами прозрачных частиц — света, воздуха.
Я рассыпаюсь на молекулы — каждая светлей моего единого целого.
Я сливаюсь с сигаретным дымом.
И сквозь него, — робкое солнце сквозь утренний в каплях росы туман, — его глаза.
В которых отражаюсь я, разобранная нежной геометрией на плитки.
Мерцающие сами по себе, до боли в зрачках.
И в каждом зрачке — я.
Такая целая, детально-вычерченная я.
Такая маленькая.
Передо мной что-то светлое, огромное.
И я, маленькая, но в его глазах.
В его больших, добрых, ласково прищуренных глазах — я ещё больше.
Я величиной ничуть не меньше всей той любви, что в его глазах.
Любви, что в моей душе.
И я — вся душа. Только одна душа.
Моя душа — его глаза.
Link

— А существует ли любовь? — спрашивают пожарные. [Aug. 3rd, 2005|07:46 am]
margabugaeva
Мне однажды показалось, что я иду по правильной дороге. Мне в лицо, мешаясь со слезами, — мириады крошечных осколков льда, и было всё равно, что ноги скованы колодками, и за плечами острыми перьями воротник, и на языке, в полуоткрытом, в полупростуженном, — "Темнел московский серый зимний день..." Это было совершенно не к чему, не нужно, но таким громогласным эхом отзывалось где-то в районе предсердья, и шёпот в такт ритмичному приближению поездов всё тех же веток был, и совсем точь-в-точь с изгибами мягких кресел...

Моё время до сих пор измеряется в тех же секундах, которые я отрывисто чувствовала, все сто двадцать раз убегая в метро. В тех же, которыми засчитывалась, когда хотелось провалиться сквозь землю, чтобы, пускай и с виной пополам, но не слышать ни одного упрёка. В тех же, за которые я по несколько раз успевала с замиранием сердца выхватить взмах ресниц и про себя поцеловать — их, не их, какая разница, — чтобы снять подкипающую пенку. В тех же, которые безмолвно оттикивал таймер, прогоняющий меня нагой через часы, когда вокруг -20 и пахнет кровью. Секунды те же, а время другое, и больше ни единой фразы не застревает где-то в аорте в перемешку со списком из семнадцати апулеевских пунктов или выстраданными шёпотом Радзинского.
Эти рубцы на моём сердце — географические оттиски... Скользкий, заснеженный путь от памятника Пушкину до Шоколадницы на Кутузовском, где до сих пор без душевного скрипа не получается: мылистый Цезарь, жидкий Эрл Грей и мята, закольцованная ореоном. Талый снег, выложенный на треугольнике — метро Полянка, метро Третьяковская, кальянный дом-дым, скованный персикового цвета стенами. Старый Арбат от начала к концу, корица с сахаром пополам, нервные с полухохотом-полупением сигареты, испускающие дым в самое моё детство. Елисейские поля, бесснежные, расчерченные от и до моими десятисантиметровыми, с нервными отрывами, с карминным всплеском и с единственным холодком — шоколадного мороженого. Крошечный австрийский городок Кицбюэль, где снова снег, и приятная, разогретая усталость, и я, розовым пятном, со сноубордом, и пропускаемые пламенной предоргазменной чередой стаканчики — немного виски-вино-текила. И те полметра, которых мне хватило, чтобы упасть на колени.
Но в душе моей, где каждый раз будет становится теплее, если приторный вкус кальяна, шелковистые кудряшки Орландо Блума или богемно-небрежные концы длинного шарфа ранней весной, записан только один вечер, кажется, зимний, серый, сладким морозным воздухом оставшийся в моих лёгких. Я — летящая юбка, рукава опоссумовой зелени и вытканный из чувств гобелен. Он — кашемировая ощутимость верности, тёмно-коричневый вельвет и опьяняющие огоньки зелёных глаз. Тихий ужин в Пушкине — чокались за его первую удачную сессию; отражение в случайной витрине и в глазах окружающих — на редкость красивая пара; дурацкий фильм, из которого мне — только скрежет тормозов и вздыбленная академичность Берлина; мягкий секс — в синем полумраке осенённая я. Кинематографичный вечер, чей оттиск — смутным дагерротипом, короткий и вечный, простой и счастливый. Квинтессенция моей нежности и ни единой проронённой слезинки. Конечный пункт, куда я добралась, изранив белки глаз осколками чьих-то чужих слёз, истерев ноги в кровь, сердце в сплошную рану... И то место, где я не смогла остаться. Почему-то, просто так, потому что. И я даже не помню, когда это было — кажется, конец октября. Но я помню чувство, и сохраню, потому что если и есть во мне часть чего-то святого, то это именно тот вечер, и та благостность, и крошечной буковкой в уголочке вышитое - П.

Мне однажды показалось, что я иду по правильной дороге. Сейчас мне кажется, что такой дороги просто нет, и куда бы я ни шла, всё равно будут те же сугробы, в которые мне будет хотеться упасть, чтобы почувствовать, что конец будет, и смерть едва намеченной зазубриной где-то там точно есть. И ведь многого и не нужно, только пара слов на ухо и, может быть, какая-то едва вырванная взглядом из контекста картинка, самая красивая на свете. Вот как-то так, и ничего лишнего. Я же как перед Богом, босиком по заснеженному полю, и мне в лицо, мешаясь со слезами, — мириады крошечных осколков льда.
В моих молитвах последнее время всё одно: "пускай идёт снег, пускай он идёт вечность"... У меня осталось, наверное, лишь только одно чувство, и, пускай, снегу. У меня остался, наверное, лишь только один раз, но я боюсь до оцепенения, до нечаянных судорог. И так мне, мальчик мой дорогой, понятен твой уход к рипидам... Во что ещё верить, когда море выбрасывает тебя на берег одного, и только липко лишь, и на зубах едва заметным налётом вкус настоящей любви? Покажи как-нибудь мне дорогу к Богу...
Ты не знаешь, а там, у Бога, идёт снег?

Глупо получилось, только ноги промокли... И вечность, как промороженный кашель декабрьским вечером. И я, просто я.
П..? Прости.


polkorolevstva.mp3

P.S.: А в уголочке самом губ есть ещё улыбка. Спасёт ли меня, оттает ли? И вот оно что, всего лишь прыскает в ладошку. Дурная... И, правда, лучше всех.
Link

navigation
[ viewing | most recent entries ]